По распоряжению Мэрии, в местах «представляющих потенциальную опасность для человеческой жизни (мосты, ж/д перроны, станции метро, скоростные автотрассы и т.п.)» решено установить «телефоны доверия», бесплатно соединяющие со службой психологической помощи.
Во избежание умышленной порчи, аппараты «последней надежды» будут изготовлены из особо прочного пластика ярко-красного цвета.
(Из рубрики «Срочно в номер!» одной московской газеты)

 

          Старый телефон, что одиноко висел у входа на Крымский мост, доживал последний день. Из разговора ремонтников он знал наверняка, что завтра его заменят. 244-007 — так звали ветерана, не жалел об этом. Последнее время, возраст и постоянная сырость, все чаще давали о себе знать. Покрытые ржавчиной железные внутренности уже с трудом пропускали жетон, за что его нещадно били. А иногда, сослепу, он принимал однорублевые монеты и обманщики беззаботно эксплуатировали его часами.

          Когда-то давно, в молодости, 244-007 очень гордился пружинистым виниловым шнуром и блестящей эбонитовой трубкой с иностранными деталями внутри. Звук проходил почти без искажений, и телефон-автомат, разговаривая разными голосами, воображал себя в фойе какой-нибудь фешенебельной гостиницы, или, даже, в святая святых — здании Центрального Телеграфа. Через три дня трубку срезали. И после ремонта поставили обычную, хрипяще-свистящую, в унылой серой пластмассе.

          Однажды он решил посчитать, сколько раз его калечили. Но, ближе ко второму десятку, запутался и с тех пор на свой внешний вид перестал обращать внимание. 244-007 прожил незаметную, суровую жизнь уличного трудяги-таксофона. Он считал, что честно послужил людям, по несколько раз в день, в любое время года и в любую погоду, соединяя их голоса.

          Последняя ночь, хоть и летняя, увы, не обещала 244-007 ничего хорошего. К вечеру резко похолодало, ветер нагнал тяжелые тучи. По Москве-реке, в сторону Кремля, бежали водяные барашки. На улицах к десяти вечера почти не осталось прохожих. Москвичи явно предпочитали домашний уют сомнительным прогулкам по берегу реки. Старый таксофон уже собрался забыться, греясь слабым телефонным током и вспоминая обрывки разговоров, как со стороны Садового кольца показался юноша. Он шел неуверенной походкой, блуждая взглядом по сторонам. Заметив телефон-автомат, он остановился в нерешительности.  

          «Даже в последний день покоя нет, — недовольно пронеслось по окисленным проводам 244-007. — Не люблю я таких — жетона нет — лупить, что есть мочи начинают. Или того хуже — коробку с жетонами взламывают. Каково — в последний день с развороченными кишками оказаться!»
          «Хотя, нет, непохоже, — заметил он, успокаиваясь. — Очень уж несчастно выглядит. И курточка холодная, и руки в карманах по локоть — не первый час, видать, гуляет. Может, действительно, что-то важное случилось? Вон, шнурок развязан, а он не замечает.»

          Денис Ненашев, словно услышав, посмотрел вниз, на ботинки, наклонился, и с трудом завязал узелок скрюченными от холода пальцами.
          Вообще-то, он шел топиться. Причины были настолько важными, что другого выхода не было. Во-первых, полный провал на конкурсе поэтов; во-вторых — снисходительно-ехидная рецензия мэтра, председателя. И, в-третьих, он это ясно видел!, как смеялись над его позором Ольга и неизвестно откуда взявшийся враг-соперник Тишка Козлов, из параллельного класса. Это означало, что завтра во всей школе только и будет разговоров, что о «рифмоблуде» Ненашеве.
          Денис был готов терпеть унижение от одноклассников, но предательство — демонстративно сбежать с другим! оказалось последней каплей. Он целый день бродил по Москве, обдумывая, что же делать, и решил окончательно — дождаться ночи, когда вокруг никого не будет, подняться на Крымский мост, по которому они часто гуляли с Олей, и броситься вниз. По-настоящему плавать Денис не пробовал, поэтому такой вариант показался ему самым надежным.

          По дороге на мост, желание прыгать в холодную воду постепенно исчезало. Стало еще холоднее, ветер усилился. Шеренги туч, не выдержав темпа, разорвали ряды и в черный просвет ярким фонарем выглянула полная Луна.
          «А что, если не получится? А вдруг, я умею плавать? Или, сразу не утону, начну звать на помощь и меня вытащат?»— теснили друг друга предательские мысли. Он был готов плюнуть на все и ехать домой.
          «И вообще, почему я решил, что мне изменили? Ведь если никто не берет трубку, может неисправна линия, а вовсе не то, что я напридумывал?.. Но как быть со словом, которое дал? Смогу ли утром, в ванной, перед зеркалом посмотреть себе в глаза, если все окажется правдой?»
          Прыгать не хотелось, но выхода не было. Перед тем, как шагнуть на лестницу, ведущую с набережной вверх, на мост, Денис с надеждой огляделся и, наконец, заметил старый телефон-автомат.
          «Отлично! Пусть это будет мой последний шанс. Я не пойду наверх, если: автомат работает; соединит без жетона; к телефону подойдет она… А там посмотрим.»

          Денис снял трубку со скрипящего рычага и решительно набрал заветный номер, с усилием проворачивая назад заедающий диск. 244-007 исправно посылал на АТС цифру за цифрой, но в конце сбился и переврал последние две. Электрический сигнал умчался в далекий спальный район и мгновенно вернулся длинными гудками. К удивлению Дениса, трубку взяли почти сразу. Внутри таксофона что-то щелкнуло, и он услышал:
          — Алло, говорите пожалуйста.
          — А-а-ле, это Оля? — от неожиданности выпалил Денис.
          — Да-а. А с кем я… Ой, Денис! Вот это да! Откуда ты узнал мой телефон? Просто чудо какое-то. Полдня думала, где тебя найти — я номера не знаю, и спросить не у кого. А ты, как будто, мысли прочитал. Кстати, тебя только что по телевизору показывали. Как ты в Лужниках стихи читаешь.

          Денис ничего не понимал. Он совершенно не представлял, с кем разговаривает. Пытаясь поддержать беседу, он лихорадочно перебирал знакомых девушек с редким именем Оля.
          — А вы.. ты там была сегодня?
          — Конечно. Мы всей семьей ходили. Когда ты выступил, я Ваську маме отдала. Хотела подойти, а ты как сквозь землю провалился.
          — А Васька, это кто?
          — Да это брат мой!
          — Брат?
          — Ну да, ты его видел. Помнишь, весной? Вы нас в парке встретили. Васька в коляске сопел.

          Денис, наконец, вспомнил. Это была дочка маминой подруги, которую они случайно встретили, катаясь на лыжах в Сокольниках. Та Оля очень понравилась Денису. Невысокого роста, в ярко-красной куртке, она колотила носком Золушкиного сапожка по тонкому мартовскому льду, озорно посматривая огромными зелеными глазищами на Дениса. Пока мамы вспоминали бывших однокурсников, Денис лыжной палкой помог разбить последнюю окову, и наружу, весело пожирая снег, выбежал первый ручеек.

          — Точно, помню — у него пеленка, как занавеска, прозрачная была…
          — Ну да, голубая, ты ее с небом для Васьки сравнил. А ручей помнишь?
          — Да…
          Он хотел продолжить воспоминания, но Оля перебила.
          — …Ой, Денис, папе телефон срочно нужен. У меня два билета на «Чайку» в Ленком есть. На завтра. Хочешь, пойдем вместе?
          Денис и подумать не мог о таком счастье, поэтому искренно воскликнул.
          — Конечно хочу!
          — Тогда в половине седьмого у Пушкина. Пока. Спасибо, что сумел меня найти!
          — Погоди…— он хотел спросить, про номер телефона, но какие-то проводки внутри 244-007 разъединились, и аппарат замолк навеки.

          На следующий день к подножию Крымского моста подкатил грузовичок с эмблемой городской телефонной сети. Из кабины вышли двое в форменных комбинезонах. Пока тот, что постарше, распаковывал новый, ярко-красный аппарат, молодой лихо снял 244-007 с крепежного болта и завозился с ключом, пытаясь освободить жетоноприемник.
          — Ох, Трофимыч, и попортил же этот 244-007 нам кровушки! Сколько раз я его чинил — кто б посчитал. Зачем вообще в такой глухомани их ставят? Днем — никого, а ночью или хулиганье, или психи-самоубийцы.
          — Для них и ставят. Ну-ка подсоби.

          Они споро подвесили новый аппарат и подключили его к разноцветным проводкам. Старший достал из кармана хитрое устройство в виде диска с цифрами, присоединил куда-то вбок и набрал номер.
          — Диспетчерская? Восьмая бригада на связи. Мы на Крымском. Еще одного жмуролова поставили, подключайте. Аньке моей скажи, пусть обед греет, через полчаса будем.

          Однако быстро закончить со старым аппаратом не получалось. Коробка с жетонами немного подалась, но потом перекосилась и застряла.
          — Трофимыч, слушай, все равно этот ржавый ящик на металлолом, дай я его об асфальт долбану. Видишь – заело. Ни туда, ни сюда…
          Старший, заканчивая свою работу с новым таксофоном, аккуратно отсоединил диск, положил обратно в карман и неодобрительно буркнул:
          — Дело твое — можно и об асфальт. Все равно в утиль отправят… – потом немного помедлил, раздумывая, стоит ли продолжать. Но все же сказал:
          — Только слышал я, будто в разные такие устройства души залетают.
          — Это как? – от неожиданности напарник уставился на старого монтера.
          — Как, как. Сам не знаю, может, врут, может правда…, — тот снова осекся. Было видно, что он сам смущается затронутой темы. Однако продолжил, пряча стеснение за нарочито недовольным, поучительным тоном:
          — Говорят, будто, к примеру, если человек с собой сделать что решил, то его душа метаться начинает. И если рядом никого нет, то она в аппарат и залетает.
          — И что?
          — Что — что? Летит по проводам, пока не находит какого родственника или знакомого, или еще кого, кто неравнодушный. И сигнал посылает. Тот чувствовать начинает, что может случиться нехорошее что-то. И связь у них устанавливается. Первый видит, что о нем помнят и переживают, и раздумывает глупостями заниматься.
          Окончательно смутившись вырвавшимся откровением, в которое он сам, в глубине души, похоже, искренно верил, старый монтер махнул рукой и склонился над сумкой, зачем-то перекладывая инструмент из одного кармашка в другой.
          Ошарашенный напарник молчал, что-то напряженно представляя. Потом, скинув оцепенение, тряхнул головой и недоверчиво, но с уважением, стараясь не обидеть, вымолвил:
          — Ты, Трофимыч, даешь… —Такую мистику закрутил — в книжке не прочитаешь.
          Старший, решительно захлопнув сумку и громко щелкнув замком, с досадой ответил:
          — А я тебе не навязываюсь — думай, что хочешь. – и, направляясь к кабине фургончика, добавил:
          — Давай, собирайся, хватит лясы точить. Сейчас пробки начнутся, а я обещал — через полчаса будем.
          Молодой быстро сложил инструменты и поднял отслуживший таксофон.
          — Души, говоришь, залетают? — задумчиво усмехнулся он. — А, может и у тебя была какая-нибудь? Телефонная!..— еще раз покачав заклинивший намертво жетоноприемник, бережно положил старый аппарат в кузов машины.
          — Ладно, в мастерской разберемся.

*         *         *

          А-16, сменивший 244-007, следил за всеми телефонными разговорами. И все больше убеждался в несовершенстве своих создателей. Ему стало смешно с самого начала, как только по медным жилам потекло электричество. Во время разговора монтеров о душах, он бы трезвонил не переставая, будь у него такое устройство, потешаясь над их глупостью.
          Долгие беседы людей на странную для А-16 тему самоуничтожения и весомости причин для этого, были непонятны красному телефону. Он с готовностью обеспечивал передачу звука, но в глубине пластмассового нутра считал свою работу бессмысленной и даже вредной.
          Впрочем, по нему еще никто не звонил. Отчего гордость А-16 была задета. Красные телефоны устроили негласное соревнование, и везунчики, кем воспользовались три, а одним, с молоденькой девочкой-психологом на другом конце — целых четыре раза, снисходительно делились опытом.

          Его клиентов отпугивали мальчишки. Они пытались оторвать трубку, ножом вырезать на боку какое-то слово. Но на корпусе не осталось и царапинки. Даже жвачка не смогла прилипнуть.

          А-16 с нетерпением дожидался вечера. Изменчивая погода проявилась во всей красе, снова одарив горожан мягким летним теплом. Однако, гуляющих было немного. Москвичи готовились к трудовому дню и только влюбленные, забыв не только о часах, но и обо всем на свете, накручивали километры по набережной.

          Вот мимо прошли еще двое.

          Он громко читал стихи, размахивал руками, не обращая внимания на развязавшийся шнурок, а она слушала, чему-то улыбаясь.
          Неожиданно Денис, а это был он, осекся. Остановился и в недоумении посмотрел на А-16. Оля, не заметив, ушла вперед.
          — Эй, ты отстал, что-то случилось?
          — Нет-нет. Просто… шнурок развязался.
          — Тогда догоняй.

          А-16 не обратил ни малейшего внимания на благополучную парочку. Его клиент, в желтом осеннем пальто и тапочках на босу ногу уже приближался, прячась за деревьями и воровато оглядываясь.

          Красный телефон внутренне подобрался, как тигр перед прыжком.         

          Карьера настоящего профессионала начиналась.