Мне было десять лет, когда не стало бабушки. Моей любимой бабушки. Лучшего друга того блаженного времени, когда утром не надо вздрагивать от звука «Пионерской зорьки», усиленного поворотом ручки громкости — в школу опаздывать нельзя…

Она курила «Беломор», играя со мной в подкидного дурака. Мы ждали родителей. Их электричка приходила поздно, за полночь. Последние аккорды державной мелодии из круглой черной коробки над зеркалом в коридоре затихали, и на долгие полчаса, когда во входном замке начинал ворочаться ключ, наступала неуютная, пугающая тишина.

Радио работало всегда. Я слышал, что это феномен переживших войну. Якобы, надо быть всегда настороже, чтобы вовремя узнать о неожиданном. А, по-моему, просто люди не хотят чувствовать себя одинокими. Пенсионер — как высаженный из поезда пассажир. На полустанке, где не останавливаются другие поезда. Где вокзал безлюден и тих. И только из репродуктора доносится хриплая музыка и неясное бормотание: «В Москве 15 часов, в Куйбышеве, Горьком — 16, …, в Петропавловске-Камчатском — полночь». После чего жизнь в далеком городе, как и у стариков, не замирала — уходила куда-то. Чтобы утром вернуться вновь грозными для моего детского слуха звуками гимна.

Родители ездили в деревню часто. «Дача» появилась в прошлом от моего шестилетия году и требовала неимоверных вложений. Физических сил и времени в основном  — средств, как всегда не хватало. Что такое покупать дешевые вещи, знает, наверняка, каждый.

Наши с бабушкой ночные посиделки продолжались до осени, когда серый мышиный пиджак стал непременным атрибутом моей одежды.

Той же осенью бабушка переехала в деревню. «Дети (это я и моя старшая сестра) должны иметь возможность заниматься в спокойной обстановке», а двухкомнатная «хрущоба» по вечерам и выходным становилась слишком тесной для троих взрослых…

Однажды мой сын спросил:

— Я ластик искал, у тебя в столе очки нашел. Это твои?

— Какие очки? -удивился я. — У меня зрение всегда было «единица».

— Не знаю, какие-то старые. С треснувшей дужкой.

— А, эти! — догадался я. — Нет, они не мои.

— А чьи? — продолжал настырничать сын.

— Бабушкины.

— Твоей мамы?

— Нет, сынок. Моей бабушки.

Тогда он попросил:

— Расскажи о ней, ты мне про нее ничего не говорил. Ты тоже был маленьким?

И я рассказал.

О том, как сидел на кухне, а она уговаривала съесть еще одну ложку. У каши было странное название, такое же, как у тогдашнего самого главного маршала. Поэтому слова «вот скушаешь и станешь сильным», звучали вполне обоснованно и протеста не вызывали. Хотя гречку до сих пор терпеть не могу.

Про вступительный экзамен в английскую школу. В ушах ее надтреснутый, взволнованный голос: «Когда попросят считать, начинай с «один». Ни в коем случае не говори «раз»!» Напрасный совет — мои замечательные математические способности никого не интересовали.

Двое учителей с непонятным упорством пытались заставить меня сочинить историю по картинке, на которой счастливые дети играли в мяч. Белые детские панамки, младенчески розовые тельца, идиотические улыбки нарисованных мальчиков и девочек, навевали беспробудную тоску.

Я получил четверку с длинным минусом за мрачную историю о мяче, улетевшем и пропавшем в стремительной пучине реки, которую художник благоразумно вынес за рамки картины.

Экзаменаторы слушали с заметным беспокойством о случившейся затем драке с разбитой и оцарапанной физиономией мальчика и порванным платьице девочки,. Меня пытались направить в мирное русло, но тщетно. Даже после сдержанного «Достаточно!» я успел прокричать о панамках, случайно попавших в воду. Следом за ними должны были отправиться и дети, но бабушка благоразумно утянула меня за дверь.

Еще я рассказал сыну, как бабушка возвращалась в Москву. Дорога домой от станции проходила через пустырь, там я ее и заметил.

Мы играли в «секретики» — это когда в заветном месте прячешь цветной фантик от конфеты —  чем ярче, тем лучше, сверху кладешь осколок прозрачного стекла и слегка присыпаешь травой. Развлечение немудреное, но как дрожало в душе, когда втайне от других тебя посвящали в свои секреты или ты, найдя на свалке цветные осколки из древнего, разбитого кухонного серванта, выкладывал клином стаю «Мишек на Севере» — зеленого, желтого, розового и даже нежно голубого цвета.

Бабушка шла медленно, с видимым усилием опираясь на палочку и припадая на ногу с протезом — в молодости попала под поезд, но деталей никогда не рассказывала, не любила пугать, да и вообще, жалоб от нее слышать не приходилось. Я подбежал, несмотря на стопроцентный нагоняй — обещал быть дома аж час назад. И почти получил. Мать начала отчитывать, но бабушкино «Пусть гуляет» неожиданно легко, сразу прервало и без того неуверенные упреки.  Наверное, это было для меня первым тревожным звоночком — мать в принципе не терпела возражений и, как большинство родителей, считала право собственности на своего ребенка большим, чем у кого бы то ни было.

В октябре, через три с небольшим месяца, бабушки не стало. В тот день была редкая для осени погода. Такая же жаркая, как в день ее последнего возвращения.

Сын внимательно слушал мои беспорядочные картинки, что-то напряженно обдумывая. Невероятно —  он был даже чуть старше, чем я тогда!

Наконец, спросил:

— А мы можем туда съездить?

— Куда? — не понял я.

— Где ты закапывал «секретики» и где вы раньше жили.

Ехать нужно было на другой конец Москвы, по жаре, но я немедленно согласился.

— Конечно. Завтра после работы и поедем. Договорились?

— Да.

Вечером, засыпая, я тщательно распланировал все дела, чтобы освободиться как можно раньше. Все должно было сложиться удачно, и утром, просыпаясь, в сладкой полудреме я представлял, как мы с сыном идем, держась за руки, по той самой вытоптанной дорожке через пустырь…

Когда зазвенел будильник, и я открыл глаза, все рухнуло.

Начиналась третья неделя моей командировки в Южной Корее. И обещание, данное во сне сыну, я никак выполнить не мог…

Днем, уже на работе, я написал длинное письмо жене. Я попросил ее рассказать нашему мальчику историю очков с треснутой дужкой, которые я случайно нашел в деревне, через много лет и весен от того отъезда, когда они были навсегда забыты бабушкой.

Одни ее вещи, обретя новых хозяев, немного продлили свой век, другие сразу исчезли из-за своей ненадобности.

Остались только эти бесполезные очки с толстыми стеклами…