Урок  арифметики

— Папа, а что такое «минус три»?
— Это такое число.
— Как это? Не понимаю. Я знаю число 2 – два яблока. Знаю 4 – это два яблока и еще два…
— Ну вот, а когда два яблока, а забрали пять, сколько у тебя останется?

Ученик с недоумением смотрит на учителя, не понимая подвоха:

— Нисколько не останется. Все заберут.
— Ну… В общем, да. Тогда по-другому. Ты знаешь, что такое прямая?
— Нет.
— А можешь нарисовать линию?
— Линию – могу.
— Нарисуй.

Ребенок начинает вести карандашом по листку и в нерешительности останавливается:

— А какую рисовать – длинную или короткую?
— Вот, молодец, что спросил, – хвалит отец. – Как раз длинная линия и называется прямой. У нее нет ни начала, ни конца.

Дитя старательно дорисовывает хвостики с обеих сторон до самых краев листочка.

— Правильно?
— Умница, – снова хвалит отец. – Отметь где-нибудь на нашей прямой точку.
— А где?
— В общем, все равно. Но лучше посередине.

Мальчик берет карандаш другого цвета и, тщательно примерившись, выполняет задание.

— Хорошо. Очень красивая точка получилась. Мы назовем ее «точка ноль».
— А «точка один» бывает?
— Конечно! Отметь на нашей прямой, рядышком с ноликом, справа, еще одну точку… Получилось? Вот это и будет «точка один».

Отец и сын довольны.

— Смотри, что я сделаю, – учитель берет цветной карандаш и заговорщицки подмигивает ученику.
— Видишь? Я отметил справа еще точки. У них одинаковые промежутки. Давай, назовем каждую точку. Следом за «один» будет «два», потом «три», потом…
— Четыре, пять… – подхватывает смышленый ученик.
— А это какая?
— Семь.
— А это?
— Десять.
— Ты чемпион! А теперь будем считать не про яблоки, а про промежутки. Сколько будет «три плюс два»?

Малыш пыхтит, сосредоточенно шевелит губами, наконец, неуверенно уточняет:

— Это «точка три» и еще направо два?
— Да!
— Тогда «пять».
— Правильно. Правда, просто? С «минус три» еще проще. Помнишь, мы отмечали точки справа от ноля?
— Помню.
— Сделаем то же самое слева. Опять, чтоб были равные промежутки. Напиши под каждой точкой, как она называется.

Ученик с готовностью старательно выводит цифры:

— Вот. Готово.
— Да, почти правильно. Поставь перед каждым числом слева от ноля минусик – загляденье получится. И прямая аккуратно нарисована, и точки обозначены, и промежутки одинаковые…
— Сделал, папа!
— Ну, и сколько же будет «два минус пять»?
— «Минус три»!
— Отлично! Все понял?
— Да, папа… Только не совсем…
— Ка-а-к?! – учитель сражен наповал. – Что же еще непонятного осталось?
— Я не понял, про какие «межутки» ты все время говорил?..

Наследие Аристотеля

К соседу-математику из Твери приехал дядя. Якобы проведать любимого племянника. На самом деле, вызванный по общесемейному SOS. У моего партнера и соперника по шахматным баталиям на приз этажа (этот приз, по окончанию, мы употребляем совместно. Победителю достается три звездочки, побежденному, соответственно, две) случилась неприятность. В личной жизни. От Витечки, так его зовут, ушла жена.

Витечкин дядя, семейный авторитет в улаживании конфликтов, сам четырежды женатый и, как он с гордостью про себя постоянно подчеркивал, «каждый раз успешно», появился не вовремя. На выходе из лифта он столкнулся с огромным чемоданом на колесиках и Ниной, экс-супругой Витечки. Как галантный мужчина он бросился помогать, но из-за скромной комплекции не справился с монстром из кожзаменителя и уронил его на давно немытый пол.

Мы живем на семнадцатом этаже и Нинины рассуждения на тему бывших родственников (с неожиданными для нее стихотворными находками типа: «У-у-у род — на уроде урод!») еще долго доносились из лифтовой шахты.

Витечка жену не провожал. Он сидел закрывшись, в своей комнате за письменным столом. Перед ним в беспорядке была навалена куча книг по математике и лежал чистый лист бумаги. Последнюю неделю, когда я его навещал, картина не менялась — только добавлялись новые книги. Вот и сейчас, его, по собственному выражению «зрительный аппарат» был устремлен в темнеющий за окном лесопарк, а последнее свободное место на столе заняла стопка талмудов по математической логике.

Вслед за мной в комнату вошел дядя. Он явно смущался.  Тем, что случилось в коридоре. Странной ролью примирителя.  Помятого провинциального пиджачка, наконец.

— Ну что, Витек, работаешь?— нарочито бодрым тоном начал он.
— Работаю,— не меняя позы слабым эхом откликнулся племянник.
— А работа не идет? — заметив слегка посеревший от пыли пустой лист, дрогнул голосом дядя.
— Не идет, — подтвердил Витечка.

Нависла пауза. Вдруг кресло, на котором сидел брошенный муж, скрипнуло, он развернулся и стал смотреть тем же пустым взглядом на родственника. Тем временем, пальцы математика продолжали методичную работу: сначала аккуратно отворачивали носик механического карандаша, а потом также аккуратно заворачивали обратно. Дядя окончательно стушевался. Он в отчаянии схватил со стола верхнюю книжку и громко прочел название:
— «Модальная логика»… Вить… Слышь, Вить! Логика — я понимаю. А «модальная», что такое?

От неожиданности тот выронил карандаш. Пока мы вдвоем с дядей, в поисках, ползали под столом, застигнутый врасплох ученый пришел в себя. Во взгляде появилась осмысленность и характерный блеск. Я уже заметил, что если подобное случается во время решающей шахматной партии, то после мне достаются всего две звездочки.
— Что такое «истина» и что такое «ложь» ты имеешь представление?

Дядя замялся от неожиданного напора:
— Ну, в определенном смысле… Да — нет, черное — белое… Хотя, как посмотреть…
— Вот-вот. Об этом и речь. И оттенков серого множество, и кроме невозможности с необходимостью…
— Есть возможность.

Витечка с удивлением взглянул на родственника:
— Ну, ты даешь. Аристотель то же самое говорил.

Дядя подмигнул, мол «и мы не лыком шиты», и важно открыл книжку где-то посередине.

С его лица еще не сошло самодовольное выражение, а в глазах заметался панический ужас.
— Так-так, — вдруг начал повторять он с какой-то механической бесцветностью, — так-так…

Я тоже заглянул в книгу. В левом верхнем углу разворота крупными буквами было написано: «ТЕОРЕМА 2.8.18». В правом нижнем стояла точка. То, что было между, напоминало тайнопись пляшущих человечков. Только их заменили скобки, стрелки и другие малопонятные значки.

— Витечка, извини, я хотел тебя спросить, — голос дяди (шок, видимо, прошел) окрасился неподдельным уважением. — Ты все понимаешь, что здесь написано?
— Где, покажи!..— Витечка хищно оглянул страницу и небрежно бросил, — А, это. Конечно. Изящное доказательство.

Дядя еще раз опасливо посмотрел в книгу.
— А ты не можешь мне объяснить, что означает квадратик в конце, перед самой точкой?

Витечка, не успев погрузиться обратно в меланхолию, вынужден был уточнить:
— А какой квадратик, закрашенный или нет?

Дядя внимательно посмотрел, зачем-то повернув книжку к свету и уверенно ответил:
— Нет, не закрашенный.
— Тогда это означает «теорема доказана».

Последователь Аристотеля аккуратно положил фолиант на место и с облегчением выдохнул:
— Я так и думал.

Через месяц Витечка и Нина развелись окончательно, со штампом в паспорте, а дядя, в ответ на упреки родственников, и вспоминая свой визит, терпеливо отвечал:
— Семья — необходимость. Мы с Виктором это сознавали и обсудили все возможности. Но с Ниной… Нет, сохранение семьи с Ниной — полная невозможность

И для вескости добавлял:
— Об этом еще Аристотель сказал.

Страшная картина

Шестилетняя Маша вернулась из Третьяковки полная впечатлений. Было видно, что «культурное мероприятие», устроенное бабушкой, оставило след в детской душе. Ребенок все время о чем-то напряженно думал, плохо ел. Даже любимый мультсериал чуть не пропустила. Да и смотрела формально, мыслями находясь где-то далеко.

Встревоженные родители едва дождались, когда бабушка доедет, наконец, в свое спальное Орехово-Борисово.

— Алло, мама? Ну, наконец-то! Что случилось, почему ты ничего не рассказала?
— А что такое? Маша заболела? Простудилась? Сопли? Я ее, вроде, тепло одела, горлышко шарфиком прикрыла…
— Каким шарфиком! Что с ребенком стряслось в этой галерее твоей?
— А что? Ничего… Ходили, картины смотрели…
— Ты можешь толком объяснить, почему у ребенка лицо, будто она только что с кладбища?
— Что ты говоришь, типун тебе… Надо придумать такое… Ничего особенного — ходили по залам, она вопросы задавала… Правда, у одной картины минут десять стояла…
— Какой картины?
— Вот я и говорю — у вас восприятие одинаковое. Ты тоже, в свое время очень переживала… Да ты сама у Маши спроси.
— Ой, от тебя ничего не добьешься. Ладно, все, пока. Следующие выходные с вами вместе пойду. Нам еще одного неврастеника, только, в семье не хватает.

На следующее утро встревоженный допрос продолжился. На этот раз с другим участником.

— Машенька, ну как в музее? Тебе понравилось?
— Да, мама, классно!
— А что тебе понравилось больше всего?
— Рамки. Они красивые. Из настоящего золота.
— А картины?
— Тоже. Некоторые большие, а некоторые — огромные… Только там одна висит — страшная! Я даже название запомнила. Мне бабушка сказала…
— Как называется?
— Сейчас… А, вот — «Иван-Царевич грозит своему сыну»…

Случай на дороге

» — Давай, давай, жми на газ, обгоняй его…— истошно вопил инструктор, — Да на газ я говорю, смотри, колонну целую собрал… Ну, вот так!.. Увереннее, увереннее в себе надо быть… А это еще что?

 Двери потасканной «Волги», перегородившей дорогу, распахнулись, как крылья майского жука, и наружу вяло выставились четыре конечности странного существа в адидасовских штанах. Передняя левая и задняя правая были обуты в сверкающие лаковые ботинки, остальным достались разномастные кроссовки.

— История государства Российского. Разборки на дорогах.
— Ты погоди шутить, — отмахнулся инструктор. — Остроумничать потом будешь… Господи, физиономии-то какие.

Вразвалочку, разбившись на пары, к нам приближалось четыре коротко остриженных затылка, две кепочки, две ондатровые шапки, три кожаных турецких куртки, одно пальто и восемь, засунутых в карманы, крепко сжатых кулаков…»

Приятели, выйдя из Литинститута, зашагали к Тверской. Один передал другому исписанные листки.

— Ну что ж, образно, начало неплохое. Ты что, триллер A La Russe решил сочинить?
— Да нет, просто сценка из жизни — курсовая по творчеству.
— Чего дальше, почему не пишешь?
— Потому, что придумал только утром. И писал на пАрах. Сейчас, по тексту будет лексика очень специфическая. И морды лиц. Нужно подготовиться, а я впечатлительный. Представлю — сразу под душ охота, чтоб успокоиться.
— Ну, и..?
— Здесь, что, в общественном туалете плескаться? В Макдоналдсе? Вот приеду домой, или в общагу — докончу.
— Ладно, дашь потом прочитать. Интересно, что там произойдет.
— А ты на колесах сегодня, не подбросишь?
— Извини, старик, рад бы — не могу. К матери обещал заехать, потом еще в пару мест…
— Ну да, сначала к одной, потом – я про нее еще не знаю, к другой, и, если будет не совсем ночь — к родителям. Ладно, ладно — не в обиде. Вот заведу своего бензоеда — никогда, никому не буду отказывать.
— Не зарекайся.
— Давай, удачи на дорогах.

«Интересно, как он сообразил, куда я собираюсь ехать? Неужели что-то пронюхал про нас с Ленкой? Ого, полтретьего, нужно торопиться» — Пифанов, не разогревая двигатель, выехал со стоянки, развернулся у Арбата и прочно застрял в пробке на светофоре.

«Сколько раз говорил себе — через Бульварное в час пик не ездить. Торчи теперь…»

Неожиданно, в левом ряду началось движение и образовался просвет.  Но, стоящий впереди, вплотную, самосвал, не давал сделать быстрый маневр. Нужно было торопиться, потому что поток машин слева неумолимо приближался, грозя запереть, еще на неопределенное время, тех, кто оказался в соседнем ряду,

Пифанов, быстро переключил передачу и, не посмотрев в зеркальце, резко сдал назад.

Все произошло одновременно. Глухой удар, дернувшаяся голова, звук разбитых фар, и промельнувшая мысль: «Блин, въехал… Иномарка… Мерс.. Последняя модель…»

Оцепенело глядя в зеркало заднего вида, он вспомнил рассказ приятеля: «Правда, дверцы на крылышки насекомого похожи… И треники адидасовские туфельками сверкают…»

Рука опоздала нажать собачку замка и волосатые щупальца с мозолистыми костяшками кулаков выдернули Пифанова наружу.

«Какой же он гад — до конца не дописал», — мелькнуло последней, ненужной мыслью.

*   *   *

— Алло, здравствуйте, это Вы, доктор?
Да, да, здравствуйте.
—  Ох, как хорошо, что Вас застал! Я на прием записан, на вечер, хотел уточнить, какие анализы мне принести?
—  
Как всегда — кровь, моча…
—  Минутку, минутку, доктор. Извините, пожалуйста, я должен записать. Так, пишу, «кровь из пальца», так, «из пальца»… Вы уж доктор, извините, но что-то с памятью, я теперь все записываю, все приходится записывать, чтобы не забыть. Вот, про кровь Вы очень вовремя сказали, непременно забыл бы. А так — записано, в надежном месте, запамятую — достану, прочту и сразу вспомню — ага, анализ крови. Из пальца. Вы уж извините, что время у Вас отнимаю, но, с другой стороны, память… Так что я про кровь все записал — «кровь из пальца»…
—  Да ничего, ничего. Но если Вы забываете, то и про мочу все так же подробно запишите…

*   *   *

Писатель С. недолюбливал творчество собрата по перу П. и называл того «акушером по абортам».
—  
Ну почему, Сергей Анатольевич? — недоумевал тот.
—  
Как же вы не понимаете, Павел Петрович! Ведь вы насильно, но, вместе с тем, по полному согласию с самим собой, извлекаете на свет недоношенные, абсолютно нежизнеспособные тексты!

*   *   *

«Желание» отличается от «Мечты» степенью самодостаточности. Чтобы Желание осуществилось, нужно находить силы, постоянно думать, что-то делать… С Мечтой проще. Даже, если до конца жизни она так и останется мечтой — угрызений совести не возникает. Не получилось — что ж поделать. Мечта — она и есть мечта…

*   *   *

Ваня Ребров, факультетский Дон Жуан, на вопрос анкеты «Сколько вы хотите иметь детей?», не задумываясь ответил: «Всех».

*   *   *

—  Do you speak English?
—  Стараюсь. 
Дую. Но пока не очень хорошо…

*   *   *

В синей предутренней дымке можно было различить название крейсеров, стоящих на рейде — «Заветы Ильича» и «Беззаветный».

Зеленый огурец

В комнате не осталось никого, кроме молоденькой девушки и пожилого старичка.

Невольное признание

Моя бывшая жена — страшная красавица.

Иными словами

Мы приглашаем всех вас на праздник открытия нашей фирмы или, как говорится по-русски, на презентацию с фуршетом…